@темы: "вставай, переходим эту реку вброд"

Хочешь развеять печаль о прошлом – смотри на вечернюю реку. Хочешь узнать радость будущего – смотри на утреннее небо. А хочешь почувствовать тайну, которая больше и прошлого, и будущего, смотри на скульптуры Энку.
Не так уж много времени отделяет нас от него. Семнадцатый век – всего-то, рукой подать. Сведений о мастере сохранилось немало. Есть его жизнеописание (правда, по-старинному гиперболизированное), есть записи в храмовых архивах, есть стихотворения (вака) самого Энку, в которых можно вычитать некоторые подробности биографии. Да, «белых пятен» достаточно, но о многих художниках, живших гораздо позже, мы знаем куда как меньше. И все же, на всей жизни и всем творчестве Энку лежит явственный отпечаток загадки. Кем был «радостный монах»? Экзальтированным фанатиком, бравшим на себя непосильные обеты, или просветленным, раскрывшим в себе природу будды? Дилетантом, удачно пришедшимся ко двору в эпоху постмодернизма, или гением, не оцененным современниками и недооцененным потомками? Оптимистом на грани слабоумия или мудрецом, что за вечной улыбкой скрывает знание истинной сути вещей? О нем говорят и то, и другое, но мне верится только в последнее. Слишком уж непросто просты его работы.читать дальше
Энку родился в небогатой крестьянской семье в местечке Такэгахана провинции Мино. Точная дата рождения неизвестна. Исследователи называют и 1628, и 1632, и другие годы. Неизвестно, как нарекли мальчика при появлении на свет. Энку –монашеское имя, которое он примет много позже.
В деревне, где рос будущий скульптор, многие крестьяне занимались работой по дереву. Их называли хандайку – «полуплотники». Хандайку помогали строить дома, мастерили домашнюю утварь, детские игрушки, нередко вырезали статуэтки будд и бодхисаттв для домашних алтарей. Изображения, сделанные резчиками-профессионалами при больших храмах, для крестьянина были немыслимой роскошью, а «полуплотники» часто отдавали своих грубоватых, но понятных будд за чашку-другую просяной каши. Хандайку из родной деревни и ее окрестностей познакомили Энку с ремеслом резьбы по дереву, и нет сомнений, что первые, не дошедшие до нас, опыты относятся еще к отрочеству скульптора.
В возрасте двадцати трех лет Энку потерял мать, что стало для него тяжелым ударом. Вскоре он уходит в монастырь. Впрочем, вероятно и то, что Энку всегда тяготился мирской жизнью, и в любом случае надел бы монашескую рясу. Он принял постриг в одном из монастырей Тэндай. Эзотерическое учение Тэндай много внимания уделяет ритуальным действиям. Его последователи дают обеты многократного повторения мантр, прочтения сутр, совершения земных поклонов, посещения святых мест и создания изображений будд и бодхисаттв. Существуют даже специальные печати или штампы с изображениями будд для многократного воспроизведения их на листах бумаги верующими, которые не умеют рисовать. Приняв постриг, Энку принес обет создать сто двадцать тысяч статуй будд. Трудно сказать. выполнил ли он его, но, несомненно, всю жизнь стремился к этому. Можно сказать, нам повезло – благодаря обету Энку, мы располагаем значительным его наследием. Хотя многое уничтожено пожарами, наводнениями, людским невежеством, но многое и сохранилось, и сейчас мы можем составить представление о том, как развивался талант и совершенствовалось мастерство Энку в разные периоды его жизни.
Всю жизнь у Энку было две страсти: скульптура и странствия. С проповедью Срединного пути он обошел всю Страну Восходящего Солнца, жил среди рыбаков Хоккайдо – острова, который японцы того времени считали краем земли, поднимался на Фудзияму и другие горные пики, почитавшиеся священными. И непрерывно создавал изображения будд и божеств синтоистского пантеона. Работоспособность Энку кажется невероятной. Однажды он всего за день вырезал почти двухметровое изображение бодхисаттвы Каннон. В другой раз также всего за день создал три скульптуры в полметра высотой каждая. За пару часов «отдыха» он мог «настрогать» десяток-другой «коппабуцу» – фигурок из щепы, похожих на тонкие карандаши с фигурными головками. И чем старше становился мастер, тем более ярким и выразительным, неповторимым и узнаваемым делался его почерк. Если в молодости Энку еще подражал резчикам-профессионалам, то со временем он окончательно порвал с традицией «шлифованной» скульптуры и создал собственный художественный метод. Энку гениально чувствовал фактуру дерева. Любой сучок в его скульптуре становится органической частью образа. Отними эту крошечную деталь – пропадет общее впечатление. Главное же в скульптурах Энку, как пишет первооткрыватель его творчества Цутия Цунэеси; «В буддизме есть такое положение: «Одно равнозначно многому, многое равнозначно одному». Один удар резца словно пронизывает всю фигуру. Этот один удар произведен для всей скульптуры. И когда вы смотрите на нее, создается впечатление, что скульптура исполнена словно одним ударом». Все работы Энку – живое воплощение принципа просветления. Одна вспышка. Один удар – и меняется восприятие мира в целом. Может быть, поэтому скульптуры Энку и производят столь сильное впечатление, что они созданы человеком, прожившим состояние бодхи.
Крестьяне, среди которых жил Энку и для которых он создавал своих будд, чувствовали это гораздо сильнее просвещенных ценителей искусства нынешнего времени. Скульптуры Энку хранятся в домах и маленьких деревенских часовнях как святыни. Их наделяли чудотворными свойствами – излечивать детей, спасать от пожара. «Энку-сама» («господин Энку») убережет от любой беды, верили обладатели его статуэток. Во второй половине XX века статуэтки перекочевали с домашних алтарей и из заброшенных часовен в музейные залы, и началась новая их жизнь – под пристальным и нередко критическим взглядом искусствоведов. Но кажется, даже самые принципиальные критики Энку не могут избавиться от чувства, что за всеми его работами скрывается нечто гораздо большее, чем нехитрое ремесло «полуплотника». Один удар резца связывает вместе дерево, человека, вселенную и то, что стоит за ней, связывает воедино индивидуальное «я» и бесконечность, ту бесконечность, в которой «я» не растворяется, но возвращается к истинному себе, такому же вечному, как улыбка старого японского мастера.

@темы: "вставай, переходим эту реку вброд", "давайте будем нести искусство людям"

@темы: "дорога", "сезоны", "вставай, переходим эту реку вброд"

@темы: "я живу в красивом городе", "вставай, переходим эту реку вброд"

Когда-то давно в знаменитом на весь Восток городе Ширазе родился мальчик. Справедливости ради, в этом блистательном и утонченном городе каждый год рождалось достаточно много мальчиков, так что появление на свет еще одного прошло незамеченным. Никто не удосужился запомнить, когда это случилось – то ли в 1325 году по григорианскому летоисчислению, то ли годом позже.
читать дальшеМальчика назвали Шамсиддин, что в переводе означает «солнце веры». Было у него и второе имя, не менее благочестивое – Мухаммад. Увы, благочестие не равно благоденствию. Мальчик рано осиротел, и так же рано был вынужден много и тяжело работать.
Со временем все мальчики взрослеют и становятся юношами. Все юноши влюбляются, и очень многие пытаются сочинять по этому поводу стихи. Эта участь не миновала Шамсиддина Мухаммада. Говорят, он влюбился в красавицу Шахнабат – вроде бы она даже существовала в действительности, а не только в легендах, – и был ею отвергнут. Он начал сочинять стихи и испытал на себе, как мы сказали бы сейчас, всю прелесть критики. Критика исходила из кружка ширазских поэтов, которые своим пренебрежением к молодому мечтателю еще раз подтвердили скучный факт – Золотого века позади нас не было.
Слабых испытания губят, сильных укрепляют. Несмотря на лишения и беды, Шамсиддин Мухаммад не пал духом. Он сумел получить образование, овладел богословской премудростью и благодаря уникальной памяти мог наизусть читать Коран. То есть, он стал хафизом.
А еще он стал суфием, говорящим с людьми на языке мистической тайны.
А еще он стал Хафизом. Самым прославленным стихотворцем Востока. Символом и эталоном поэзии. Человеком, говорящим с миром на языке тайны поэтической. И этот язык был принят и понят множеством самых разных людей, в тайну отнюдь не посвященных. Ибо ясность и простота и есть величайшая тайна для слагающего и внимающего.
Газель Хафиза заставила сурового деспота Аурангзеба, жившего уже на исходе XVII века, отменить приказ о массовой казни. Газели Хафиза потрясли Гете, а, согласимся, личности такого масштаба не падают в обморок от любого услышанного четверостишия. На Востоке же Хафиз уже много веков – весы, измеряющие талант, вкус и глубину чувств и мыслей. Немногие чувствуют себя одинаково непринужденно в рыбачьих штанах и королевской мантии. Хафиз принадлежал к немногим. Знатоки поэзии наслаждались скрытым смыслом и изысканными образами его газелей и рубаи, а землепашцы, ремесленный люд, торговцы распевали их как популярные любовные песни:

"Дам тюрчанке из Шираза
Самарканд, а если надо –
Бухару! А в благодарность
жажду родинки и взгляда".

Легенда гласит, что Тимур, войдя в Шираз, призвал Хафиза и грозно сказал ему: «Я покорил весь мир, чтобы прославить Бухару и Самарканд, а ты смеешь бросать их какой-то тюрчанке за ее ничтожную родинку!» – «Погляди, шах, к чему привела меня моя расточительность», – сказал в ответ Хафиз, показав на свое дервишеское рубище. Тимур рассмеялся, и весь гнев его пропал, как три века спустя от волшебства строк Хафиза пройдет гнев Аурангзеба.
Творивший в эпоху канона, Хафиз никогда от него не уклонялся. Он не утверждал, подобно Шекспиру, что «тело пахнет так, как пахнет тело». Лик его поэтической возлюбленной добросовестно нежен, стан хрупок. «Тюльпаны щек», «мускус кудрей», благоуханное дыхание… Но что-то в этой канонической красавице никак не желает вписываться в канон.
«Тоска в изгибе губ»… Красавица приходит к поэту в полурасстегнутых шелках, ибо несовместимы истина и мелочный этикет, и внезапно покидает город, никого о том не известив, – человек принадлежит лишь себе самому, и счастлив тот, кто свободен от предрассудков не только ненависти, но и любви.

"Ушла любимая, ушла,
не известила нас,
Ушла из города в тот час,
Когда заря творит намаз".

И уходит поэт вслед за своей любовью, и становится вечным путником на дорогах мира. Странствует, встречая и примечая ему одному открытые образы: ручеек, в котором «безысходная тоска разведена»; долину в качании роз и платанов; гулкие волны морские в безлунной ночи; галантный весенний ветерок и завистливую лужайку. Сколько стишкотворцев, втайне изнывавших от скудости таланта, отдали бы все, что имели, за один лишь из этих образов, и скольких слушателей и читателей они, эти образы, заставляли взглянуть на мир так, будто видят его впервые.
И вот уже море полудня заносит отмель песками, а странник все продолжает путь.

"Где правоверных путь, где нечестивых путь?
О, где же?
Где на один вступить, с другого где свернуть?
О, где же?"

В пути возникает убеждение:

"Среди всего, что сотворил
из ничего Творец миров,
Мгновенье есть; в чем суть его –
Никто доселе не постиг!"

Остановки на этом пути – дни радости, ночи любви, пирушка беззаботных и зов с вышины звезд, рождающий тоску ненайденного, необретенного.
«Одиночество мое, как уйти мне от тоски?» Наверное, и во времена Хафиза существовали рецепты, как быть позитивным и успешным, только назывались они по-другому. А безумцы, странники и поэты – что часто одно и то же – лишь смеялись этим самодовольным правилам «счастья». Вот как объяснить, что счастье не равнозначно «позитиву»? Вот как объяснить, что такое «любовь в разлуке»? Как рассказать, что душу можно убить, но нельзя выдрессировать.
«Эй, душа, ты меня бы спросила хоть раз, что мне нужно». Ведем ли разговор с душой? Знаем ли, что нужно? Может, и всего-то дело в том, что

"Я отшельник. До игрищ
и зрелищ здесь дела нет мне.
До вселенной всей, если
твой переулок есть, дела нет мне".

С кем и о ком этот разговор? О женщине – с Богом? О себе – с женщиной? О Боге – в себе самом? Ответов так много, что ответа, по сути, нет. Поэзия не для того, чтобы давать ответы. И не применимы к Хафизу никакие определения. Все они кажутся выцветшими, стертыми. А потому

"О сиянье далекой чигильской свечи – лучше молчи.
О мученьях моих – как они горячи – лучше молчи.
Нет со мной друзей, перед кем я открою тайну свою.
О сердечной тоске моей лучше молчи – лучше молчи".

@темы: "личность", "вставай, переходим эту реку вброд"

Некуда уходить, ибо придешь к себе. Не от чего убегать, ибо все есть ты. Нет дорог, ведущих к цели, ибо ты и есть дорога.

@темы: "вставай, переходим эту реку вброд"

@темы: "вставай, переходим эту реку вброд"

@темы: "рассказцы", "вставай, переходим эту реку вброд", "Вейни"

@темы: "рассказцы", "Сингэн", "вставай, переходим эту реку вброд"

@темы: "рассказцы", "Сингэн", "вставай, переходим эту реку вброд"